Шукшин В. М.

 

главная страница           содержание           следующая - сказки других авторов

До третьих петухов

поиск  >>>>

   
       

народные сказки

мифы и легенды

сказки русских и советских писателей

сказки зарубежных писателей

народное творчество

послушать сказки

е-книги

игротека

кинозал

загадки

статьи

литература 1-11 класс

карта сайта

 

 

  Иван вспомнил: их библиотекарша, когда хочет спросить по телефону у своей подруги, у себя ли ее начальник, спрашивает: "Твой бугор в яме?" И он тоже спросил Милку:
- А бугор когда будет в яме? - Он вдруг что-то разозлился на эту Милку.
Милка мельком глянула на него.
- Что вы хотите? - спросила она.
- Я спрашиваю: когда бу...
- По какому вопросу?
- Нужна справка, что...
- Понедельник, среда, девять тире одиннадцать.
- Мне... - Иван хотел сказать, что ему нужна справка до третьих петухов.
Милка опять отстукала:
- Понедельник, среда, с девяти до одиннадцати. Тупой?
- Это пшено, - сказал Иван. И встал и вольно прошелся по приемной. - Я бы даже сказал, компот. Как говорит наша Галка: "собачья радость на двух", "смесь козла с "грюндиком". Я спрашиваю глобально: ты невеста? И сам отвечаю: невеста. Один к одному. - Иван все больше накалялся. - Но у тебя же - посмотри на себя - у тебя же нет румянца во всю щеку. Какая же ты невеста? Ты вот спроси меня - я вечный жених, - спроси: появилась у меня охота жениться на тебе? Ну-ка, спроси.
- Появилась охота?
- Нет, - твердо сказал Иван.
Милка засмеялась и захлопала в ладоши.
- Ой, а еще? - попросила она. - Еще что-нибудь. Ну, пожалуйста.
Иван не понял, что "еще"?
- Еще покажите что-нибудь.
- А-а, - догадался Иван, - ты решила, что я шут гороховый. Что я - так себе, Ванек в лапоточках... Тупой, как ты говоришь. Так вот знай: я мудрее всех вас... глубже, народнее. Я выражаю чаяния, а вы что выражаете? Ни хрена не выражаете! Сороки. Вы пустые, как... Во мне суть есть, а в вас и этого нету. Одни танцы-шманцы на уме. А ты даже говорить толком со мной не желаешь. Я вот как осержусь, как возьму дубину!..
Милка опять громко засмеялась.
- Ой, как интересно! А еще, а?
- Худо будет! - закричал Иван. - Ой, худо будет!.. Лучше вы меня не гневите, не гневите лучше!..
Тут в приемную влетел черт и увидел, что Иван орет на девицу.
- Тю, тю, тю, - испуганно затараторил черт и стал теснить Ивана в угол. - Чего это тут такое? Кто это нам разрешил выступать?.. Ая-я-я-яй! Отойти никуда нельзя. Предисловий начитался, - пояснил он девице "выступление" Ивана. - Сиди тихо, счас нас примут. Счас он придет... Я там договорился: нас примут в первую очередь.
Только черт сказал так, в приемную вихрем ворвался некто маленький, беленький - сам Мудрец, как понял Иван.
- Чушь, чушь, чушь, - быстро сказал он на ходу. - Василиса никогда на Дону не была.
Черт почтительно склонил голову.
- Проходите, - сказал Мудрец, ни к кому отдельно не обращаясь. И исчез в кабинете.
Пошли, - подтолкнул черт Ивана. - Не вздумай только вылететь со своими предисловиями... Поддакивай, и все.

***
Мудрец бегал по кабинету. Он, что называется, рвал и метал.
- Откуда?! Откуда они это взяли?! - вопрошал он кого-то и поднимал руки кверху. - Откуда?!
- Чего ты расстроился, батя? - спросил Иван участливо.
Мудрец остановился перед посетителями, Иваном и чертом.
- Ну? - спросил он сурово и непонятно. - Облапошили Ивана?
- Почему вы так сразу ставите вопрос? - увертливо заговорил черт. - Мы, собственно, давно хотели...
- Что вы? Что вам надо в монастыре? Ваша цель?
- Разрушение примитива, - твердо сказал черт.
Мудрец погрозил ему пальцем.
- Озоруете! А теоретически не готовы.
- Нет, ну серьезно... - заулыбался черт на стариковскую нестрашную угрозу. - Ну тошно же смотреть. Одни рясы чего стоят!
- Что им, в полупендриках ваших ходить?
- Зачем в полупендриках? Никто к этому не призывает. Но, положа руку на сердце: неужели не ясно, что они безнадежно отстали? Вы скажете - мода. А я скажу: да, мода! Ведь если мировые тела совершают свой круг по орбите, то они, строго говоря, не совсем его совершают...
- Тут, очевидно, следует говорить не о моде, - заговорил старик важно и взволнованно, - а о возможном положительном влиянии крайне бесовских тенденций на некоторые устоявшиеся нормы морали...
- Конечно! - воскликнул черт, глядя на Мудреца влюбленными глазами. - Конечно, о возможном положительном влиянии.
- Всякое явление, - продолжал старик, - заключает в себе две функции: моторную и тормозную. Все дело в том, какая функция в данный момент больше раздражается; моторная или тормозная. Если раздражитель извне попал на моторную функцию - все явление подпрыгивает и продвигается вперед, если раздражитель попал на тормозную - все явление, что называется, съеживается и отползает в глубь себя. - Мудрец посмотрел на черта и на Ивана. - Обычно этого не понимают...
- Почему, это же так понятно, - сказал черт.
- Я все время твержу, - продолжал Мудрец, - что необходимо учитывать наличие вот этих двух функций. Учитывайте функции, учитывайте функции! Всякое явление, если можно так выразиться, о двух головах: одна говорит "да", другая говорит "нет".
- Я видел явление о трех головах... - вякнул было Иван, но на него не обратили внимания.
- Ударим одну голову, услышим "да"; ударим другую, услышим "нет". - Старик Мудрец стремительно вскинул руку, нацелился пальцем в черта. - Какую ударили вы?
- Мы ударили, которая сказала "да", - не колеблясь, ответил черт.
Старик опустил руку.
- Исходя из потенциальных возможностей данных голов, данного явления, голова, которая говорит "да", - крепче. Следует ожидать, что все явление подпрыгнет и продвинется вперед. Идите. И - с теорией, с теорией мне!.. - Старик опять погрозил пальцем черту.
- Манкируете! Смотрите! Распушу!.. Ох, распушу! - Черт, мелко кивая головой, улыбаясь, пятился и пятился к выходу...
Задом открыл дверь и так с подкупающей улыбкой на мордочке исчез. Иван же как стоял, так упал на колени перед Мудрецом.
- Батя, - взмолился он, - ведь на мне грех-то: я научил чертей, как пройти в монастырь...
- Ну?.. Встань-ка, встань - я не люблю этого. Встань, - велел Мудрец.
Иван встал.
- Ну? И как же ты их научил? - с улыбкой спросил старик.
- Я подсказал, чтоб они спели родную песню стражника... Они там мельтешили перед ним - он держался пока, а я говорю: вы родную его запойте, родную его... Они и запели...
- Какую же они запели?
- "По диким степям Забайкалья".
Старик засмеялся
- Ах, шельмы! - воскликнул он. - И хорошо запели?
- Так запели, так сладко запели, что у меня у самого горло перехватило.
- А ты петь умеешь? - быстро спросил Мудрец.
- Ну, как умею?.. Так...
- А плясать?
- А зачем? - насторожился Иван.
- Ну-ка... - заволновался старичок, - вот чего! Поедем-ка мы в одно место. Ах, Ваня!.. Устаю, дружок, так устаю - боюсь, упаду когда-нибудь и не встану. Не от напряжения упаду, заметь, от мыслей.
Тут вошла секретарша Милка. С бумагой.
- Сообщают: вулкан "Дзидра" готов к извержению, - доложила она.
- Ага! - воскликнул старичок и пробежался по кабинету. - Что? Толчки?
- Толчки. Температура в кратере... Гул.
- Пойдем от аналогии с беременной женщиной, - подстегнул свои мысли старичок. - Толчки... Есть толчки? Есть. Температура в кратере... Общая возбудимость беременной женщины, болтливость ее - это не что иное, как температура в кратере. Есть? Гул, гул... - Старичок осадил мысли, нацелился пальцем в Милку: - А что такое гул?
Милка не знала.
- Что такое гул? - старичок нацелился в Ивана.
- Гул?.. - Иван засмеялся. - Это смотря какой гул... Допустим, гул сделает Илья Муромец - это одно, а сделает гул Бедная Лиза - это...
- Вульгартеория, - прервал старичок Ивана. - Гул - это сотрясение воздуха.
- А знаешь, как от Ильи сотрясается! - воскликнул Иван. - Стекла дребезжат!
- Распушу! - рявкнул старичок. Иван смолк. - Гул - это не только механическое сотрясение, это также... утробное. Есть гул, который человеческое ухо не может воспринять...
- Ухо-то не может воспринять, а... - не утерпел опять Иван, но старичок вперил в пего строгий взор.
- Ну что тебя, распушить?
- Не надо, - попросил Иван. - Больше не буду.
- Продолжим. Все три признака великой аналогии - налицо. Резюме? Резюме: пускай извергается. - Старичок выстрелил пальчиком в секретаршу: - Так и запишите.
Секретарша Милка так и записала. И ушла.
- Устаю, Ваня, дружок, - продолжал старичок свою тему, как если бы он и не прерывался.
- Так устаю, что иногда кажется: все, больше не смогу наложить ни одной резолюции. Нет, наступает момент, и опять накладываю. По семьсот, по восемьсот резолюций в сутки. Вот и захочется иной раз... - Старичок тонко, блудливо засмеялся.
- Захочется иной раз пощипать... травки пощипать, ягодки... черт те что!.. И, знаешь ли, принимаю решение... восемьсот первое: перекур! Есть тут одна такая... царевна Несмеяна, вот мы счас и нагрянем к ней.
Опять вошла секретарша Милка:
- Сиамский кот Тишка прыгнул с восьмого этажа.
- Разбился?
- Разбился.
Старичок подумал...
- Запишите, - велел он. - Кот Тимофей не утерпел.
- Все? - спросила секретарша.
- Все. Какая по счету резолюция на сегодня?
- Семьсот сорок восьмая.
- Перекур.
Секретарша Милка кивнула головой. И вышла.
- К царевне, дружок! - воскликнул освобожденный Мудрец. - Сейчас мы ее рассмешим! Мы ее распотешим, Ваня. Грех, грех, конечно, грех... А?
- Я ничего. До третьих петухов-то успеем? Мне еще идти сколько.
- Успеем! Грех, говоришь? Конечно, конечно, грех. Не положено, да? Грех, да?
- Я не про тот грех... Чертей, мол, в монастырь пустили - вот грех-то.
Старичок значительно подумал.
- Чертей-то? Да, - сказал он непонятно. - Все не так просто, дружок, все, милый мой, очень и очень не просто. А кот-то... А? Сиамский-то. С восьмого этажа! Поехали!

***
Несмеяна тихо зверела от скуки. Сперва она лежала просто так... Лежала, лежала и взвыла.
- Повешусь! - заявила она.
Были тут еще какие-то молодые люди, парни и девушки. Им тоже было скучно. Лежали в купальных костюмах среди фикусов под кварцевыми лампами - загорали. И всем было страшно скучно.
- Повешу-усь! - закричала Несмеяна. - Не могу больше!
Молодые люди выключили транзисторы.
- Ну, пусть, - сказал один. - А что?
- Принеси веревку, - попросила его.
Этот, которого попросили, полежал-полежал... сел.
- А потом - стремянку? - сказал он. - А потом - крюк искать? Я лучше пойду ей по морде дам.
- Не надо, - сказали. - Пусть вешается - может, интересно будет.
Одна девица встала и принесла веревку. А парень принес стремянку и поставил ее под крюк, на котором висела люстра.
- Люстру сними пока, - посоветовали.
- Сам снимай! - огрызнулся парень.
Тогда тот, который посоветовал снять люстру, встал и полез на стремянку - снимать люстру. Мало-помалу задвигались... Дело появилось.
- Веревку-то надо намылить.
- Да, веревку намыливают... Где мыло?
Пошли искать мыло.
- Есть мыло?
- Хозяйственное...
- Ничего?
- Какая разница! Держи веревку. Не оборвется?
- Сколько в тебе, Алка? - Алка это и есть Несмеяна. - Сколько весишь?
- Восемьдесят.
- Выдержит. Намыливай.
Намылили веревку, сделали петлю, привязали конец к крюку... Слезли со стремянки.
- Давай, Алка.
Алка-Несмеяна вяло поднялась... зевнула и полезла на стремянку. Влезла...
- Скажи последнее слово, - попросил кто-то.
- Ой, только не надо! - запротестовали все остальные. - Не надо, Алка, не говори.
- Этого только не хватает!
- Умоляю, Алка!.. Не надо слов. Лучше спой.
- Ни петь, ни говорить я не собираюсь, - сказала Алка.
- Умница! Давай.
Алка надела на шею петлю... Постояла.
- Стремянку потом ногой толкни.
Но Алка вдруг села на стремянку и опять взвыла:
- Тоже скучно-о!.. - не то пропела она, не то заплакала. - Не смешно-о!
С ней согласились.
- Действительно...
- Ничего нового: было-перебыло.
- К тому же патология.
- Натурализм.
И тут-то вошли Мудрец с Иваном.
- Вот, изволь, - бодренько заговорил старичок, хихикая и потирая руки, - дуреют от скуки. Ну-с, молодые люди!.. Разумеется, все средства испробованы, а как избавиться от скуки - такого средства нет. Так ведь? А, Несмеянушка?
- Ты прошлый раз обещал что-нибудь придумать, - капризно сказала Несмеяна со стремянки.
- А я и придумал! - воскликнул старичок весело. - Я обещал, я и придумал. Вы, господа хорошие, в поисках так называемого веселья совсем забыли о народе. А ведь народ не скучал! Народ смеялся!.. Умел смеяться. Бывали в истории моменты, когда народ прогонял со своей земли целые полчища - и только смехом. Полчища окружали со всех сторон крепостные стены, а за стенами вдруг раздавался могучий смех... Враги терялись и отходили. Надо знать историю, милые люди... А то мы... слишком уж остроумные, интеллектуальные... а родной истории не знаем. А, Несмеянушка?
- Что ты придумал? - спросила Несмеяна.
- Что я придумал? Я взял и обратился к народу! - не без пафоса сказал старичок. - К народу, к народу, голубушка. Что мы споем, Ваня?
- Да мне как-то неловко: они нагишом все... - сказал Иван. - Пусть хоть оденутся, что ли.
Молодые безразлично промолчали, а старичок похихикал снисходительно - показал, что он тоже не в восторге от этих средневековых представлений Ивана о стыдливости.
- Ваня, это... Ну, скажем так: не нашего ума дело. Наше дело - петь и плясать. Верно? Балалайку!
Принесли балалайку. Иван взял ее. Потренькал, потинькал - подстроил... Вышел за дверь... И вдруг влетел в комнату - чуть не со свистом и с гиканьем - с частушкой:
- Эх, милка моя,
Шевелилка моя,
Сама ходит шевелит...
- О-о!.. - застонали молодые и Несмеяна. - Не надо! Ну, пожалуйста...
- Не надо, Ваня.
- Так, - сказал старичок. - На языке офеней это называется - не прохонже. Двинем резерв.
Перепляс! Ваня, пли!
- Пошел к чертовой матери! - рассердился Иван. - Что я тебе, Петрушка? Ты же видишь, им не смешно! И мне тоже не смешно.
- А справка? - зловеще спросил старичок. - А? Справка-то... Ее ведь надо заработать.
- Ну вот, сразу - в кусты. Как же так, батя?
- А как же! Мы же договорились.
- Но им же не смешно! Было бы хоть смешно, ей-богу, но так-то... Ну стыдно же, ну...
- Не мучай человека, - сказала Несмеяна старичку.
- Давай справку, - стал нервничать Иван. - И так проваландались сколько. Я же не успею. Первые петухи-то когда ишо пропели!.. Вот-вот вторые грянут, а до третьих надо успеть. А мне ишо идти да идти.
Но старичок решил все же развеселить молодежь. И пустился он на очень и очень постыдный выверт - решил сделать Ивана посмешищем: так охота ему стало угодить своей "царевне", так невтерпеж сделалось старому греховоднику. К тому же и досада его взяла, что никак не может рассмешить этих скучающих баранов.
- Справку? - спросил он с дурашливым недоумением. - Какую справку?
- Здрассте! - воскликнул Иван. - Я же говорил...
- Я забыл, повтори.
- Что я умный.
- А! - "вспомнил" старичок, все стараясь вовлечь в нехорошую игру молодежь тоже. - Тебе нужна справка, что ты умный. Я вспомнил. Но как же я могу дать такую справку? А?
- У тебя же есть печать...
- Да печать-то есть... Но я же не знаю: умный ты или нет. Я, допустим, дам тебе справку, что ты умный, а ты - дурак дураком. Что это будет? Это будет подлог. Я не могу пойти на это. Ответь мне прежде на три вопроса. Ответишь - дам тебе справку, не ответишь - не обессудь.
- Давай, - с неохотой сказал Иван. - Во всех предисловиях писано, что я вовсе не дурак.
- Предисловия пишут... Знаешь, кто предисловия пишет?
- Это что, первый вопрос?
- Нет, нет. Это еще не вопрос. Это так... Вопрос вот какой: что сказал Адам, когда Бог вынул у него ребро и сотворил Еву? Что сказал при этом Адам? - Старичок искоса и лукаво поглядел на свою "царевну" и на других молодых: поинтересовался, как приняли эту его затею с экзаменом. Сам он был доволен. - Ну? Что же сказал Адам?
- Не смешно, - сказала Несмеяна. - Тупо. Плоско.
- Самодеятельность какая-то, - сказали и другие. - Идиотизм. Что он сказал? "Сам сотворил, сам и живи с ней"?
Старичок угодливо засмеялся и выстрелил пальчиком в молодого человека, который так сострил.
- Очень близко!.. Очень!
- Мог бы и поостроумнее сказать.
- Минуточку... Минуточку... - суетился старичок. - Самое же интересное - как ответит Иван! Ваня, что сказал Адам?
- А можно, я тоже задам вопрос? - в свою очередь спросил Иван. - Потом...
- Нет, сначала ответь: что сказал...
- Нет, пусть он спросит, - закапризничала Несмеяна. - Спроси, Ваня.
- Да что он может спросить? Почем куль овса на базаре?
- Спроси, Ваня. Спроси, Ваня. Ваня, спроси. Спроси, Ваня!
- Ну-у, это уже ребячество, - огорчился старичок. - Хорошо, спроси, Ваня.
- Ответь мне, почему у тебя одно лишнее ребро? - Иван, подражая старичку, нацелился в него пальцем.
- То есть? - опешил тот.
- Нет, нет, не "то есть", а почему? - заинтересовалась Несмеяна. - И почему ты это скрывал?
- Это уже любопытно, - заинтересовались и другие. - Лишнее ребро? Это же из ряда вон!..
- Так вот вся мудрость-то откуда!
- Ой, как интересно-о!
- Покажите, пожалуйста. Ну, пожалуйста! Молодые люди стали окружать старичка.
- Ну, ну, ну, - испугался старичок, - зачем же так? Ну что за шутки? Что, так понравилась мысль дурака, что ли?
Старичка окружали все теснее. Кто-то уже тянулся к его пиджаку, кто-то дергал за штаны - Мудреца вознамерились раздеть без всяких шуток.
- И скрывать действительно такое преимущество... Зачем же?
- Подержите-ка пиджак, пиджак подержите!.. О, тут не очень-то их прощупаешь!
- Прекратите! - закричал старичок и начал сопротивляться изо всех сил, но только больше раззадоривал этим. - Немедленно прекратите это безобразие! Это не смешно, понимаете? Это не юмор, это же не юмор! Дурак пошутил, а они... Иван, скажи, что ты пошутил!
- По-моему, я уже нащупал!.. Рубашка мешает, - вовсю шуровал один здоровенный парень. - У него тут еще майка... Нет, теплое белье! Синтетическое. Лечебное. Подержите-ка рубашку...
С Мудреца сняли пиджак, брюки. Сняли рубашку. Старичок предстал в нижнем теплом белье.
- Это безобразие! - кричал он. - Здесь же нет основания для юмора! Когда смешно? Смешно, когда намерения, цель и средства - все искажено! Когда налицо отклонение от нормы!
Здоровенный парень деликатно похлопал его по круглому животу.
- А это... разве не отклонение?
- Руки прочь! - завопил старичок. - Идиоты! Придурки!.. Никакого представления, что такое смешно!.. Кретины! Лежебоки...
В это время его аккуратненько пощекотали, он громко захохотал и хотел вырваться из окружения, но молодые бычки и телки стояли весьма плотно.
- Почему вы скрывали о наличии лишнего ребра?
- Да какое ребро? Ой, ха-ха-ха!.. Да где? Ха-ха-ха!.. Ой, не могу!.. Это же... Ха-ха-ха!.. Это же... Ха-ха-ха!..
- Дайте ему сказать.
- Это примитив! Это юмор каменного века! Все глупо, начиная с ребра и кончая вашим стремлением... Ха-ха-ха!.. О-о-о!.. - И тут старичок пукнул, так это - по-старчески, негромко дал, и сам очень испугался, весь встрепенулся и съежился.
А с молодыми началась истерика. Теперь хохотали они, но как! - взахлеб, легли. Несмеяна опасно качалась на стремянке, хотела слезть, но не могла двинуться от смеха. Иван полез и снял ее. И положил рядом с другими - хохотать. Сам же нашел брюки старика, порылся в кармане... И нашел. Печать. И взял ее.
- Вы пока тут занимайтесь, - сказал он, - а мне пора отправляться.
- Зачем же ты всю-то... печать-то? - жалко спросил Мудрец.
- Давай, я тебе справку выдам.
- Я сам теперь буду выдавать справки. Всем подряд. - Иван пошел к двери. - Прощайте.
- Это вероломство, Иван, - сказал Мудрец. - Насилие.
- Ничего подобного. - Иван тоже стал в позу. - Насилие - это когда по зубам бьют.
- Я ведь наложу резолюцию! - заявил Мудрец с угрозой. - Наложу ведь - запляшете!
- Слабо, батя! - крикнули из компании молодых. - Клади!
- Возлюбленный мой! - заломила руки в мольбе Несмеяна. - Наложи! Колыхни атмосферу!
- Решение! - торжественно объявил Мудрец. - Данный юмор данного коллектива дураков объявляется тупым! А также несвоевременным и животным, в связи с чем он лишается права выражать собой качество, именуемое в дальнейшем - смех. Точка. Мой так называемый нежданчик считать недействительным.

***
И грянула вдруг дивная, стремительная музыка... И хор. Хор, похоже, поет и движется - приплясывают.
Песенка чертей.
Аллилуйя - вот,
Три-четыре - вот,
Шуры-муры. Шуры-муры,
Аллилуйя-a! Аллилуйя-a!
Мы возьмем с собой в поход
На покладистый народ -
Политуру. Политуру.
Аллилуйя-а! Аллилуйя-а!
Наше - вам
С кистенем;
Под забором,
Под плетнем -
Покультурим. Покультурим.
Аллилуйя-a! Аллилуйя-a!
Это где же так дивно поют и пляшут? Где так умеют радоваться? Э - э!.. То в монастыре. Черти. Монахов они оттуда всех выгнали, а сами веселятся. Когда наш Иван пришел к монастырю, была глубокая ночь; над лесом, близко, висела луна. На воротах стоял теперь стражник-черт. Монахи же облепили забор и смотрели, что делается в монастыре. И там-то как раз шел развеселый бесовский ход: черти шли процессией и пели с приплясом. А песня их далеко разносилась вокруг.
Ивану стало жалко монахов. Но когда он подошел ближе, он увидел: монахи стоят и подергивают плечами в такт чертовой музыке. И ногами тихонько пристукивают. Только несколько - в основном пожилые - сидели в горестных позах на земле и покачивали головами... Но вот диковина: хоть и грустно они покачивали, а все же в такт. Да и сам Иван - постоял маленько и не заметил, как стал тоже подергиваться и притопывать ногой, словно зуд его охватил. Но вот визг и песнопение смолкло в монастыре - видно, устали черти, передых взяли.
Монахи отошли от забора... И тут вдруг вылез из канавы стражник-монах и пошел с пьяных глаз на свое былое место.
- Ну-ка, брысь! - сказал он черту. - Ты как здесь?
Черт-стражник снисходительно улыбался.
- Иди, иди, дядя, иди проспись. Отойди!
- Эт-то што такое?! - изумился монах. - По какому такому праву? Как ты здесь оказался?
- Иди проспись, потом я тебе объясню твое право. Пшел!
Монах полез было на черта, но тот довольно чувствительно ткнул его пикой.
- Пшел, говорят! Нальют глаза-то и лезут... Не положено подходить! Вон инструкция висит: подходить к воротам не ближе десяти метров.
- Ах ты, харя! - заругался монах. - Ах ты, аборт козлиный!.. Ну, ладно, ладно... Дай, я в себя приду, я тебе покажу инструкцию. Я тебя самого повешу заместо инструкции!
- И выражаться не положено, - строго заметил черт. - А то я тебя быстро определю - там будешь выражаться, сколько влезет. Обзываться он будет! Я те пообзываюсь! Иди отсюда, пока я те... Иди отсюда! Бочка пивная. Иди отсюда!
- Агафангел! - позвали монаха. - Отойди... А то наживешь беды. Отойди от греха.
Агафангел, покачиваясь, пошел восвояси. Пошел и загудел:
По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная...
Черт-стражник захихикал ему в спину.
- Агафангел... - сказал он, смеясь. - И назовут же! Уж скорей - "Агавинус". Или просто - "Вермут".
- Што же это, братцы, случилось-то с вами? - спросил Иван, подсаживаясь к монахам. - Выгнали?
- Выгнали, - вздохнул один седобородый. - Да как выгнали! Пиночьями, вот как выгнали! Взашей попросили.
- Беда, беда, - тихо молвил другой. - Вот уж беда так беда: небывалая. Отродясь такой не видывали.
- Надо терпеть, - откликнулся совсем ветхий старичок и слабо высморкался. - Укрепиться и терпеть.
- Да что же терпеть-то?! - воскликнул Иван. - Что терпеть-то?! Надо же что-то делать!
- Молодой ты, - урезонили его. - Потому и шумишь. Будешь постарше - не будешь шуметь. Што делать? Што тут сделаешь - вишь, сила какая! Это нам за грехи наши. За грехи, за грехи... Надо терпеть. Будем терпеть.
Иван с силой, зло, стукнул кулаком себя по колену. И сказал горько:
- Где была моя голова дурная?! Где она была, тыква?! Я виноватый, братцы, я виноватый! Я подкузьмил вам. На мне грех.
- Ну, ну, ну, - стали его успокаивать. - Что ты? Эка, как тебя сграбастало. Чего ты?
- Эх-х!.. - сокрушался Иван. И даже заплакал. - Сколько же я на душу взял... за один-то поход! Как же мне тяжко!..
- Ну, ну... Не казнись, не надо. Что теперь сделаешь? Надо терпеть, милок.
Тут вышел из ворот Изящный черт и обратился ко всем.
- Мужички, - сказал он, - есть халтура! Кто хочет заработать?
- Ну? А чего такое? - зашевелились монахи. - Чего надо-то?
- У вас там портреты висят... в несколько рядов...
- Иконы.
- А?
- Святые наши, какие портреты?
- Их надо переписать: они устарели.
Монахи опешили.
- И кого же заместо их писать? - тихо спросил самый старый монах.
- Нас.
Теперь уж все смолкли. И долго молчали.
- Гром небесный, - сказал старик монах. - Вот она, кара-то.
- Ну? - торопил Изящный черт. - Есть мастера? Заплатим прилично... Все равно ведь без дела сидите.
- Бей их! - закричал вдруг один монах.
И несколько человек вскочило... И кинулись на черта, но тот быстро вбежал в ворота, за стражника. А к стражнику в момент подстроились другие черти и выставили вперед пики. Монахи остановились.
- Какие вы все же... грубые, - сказал им Изящный черт из-за частокола. - Невоспитанные. Воспитывать да воспитывать вас... Дикари. Пошехонь. Ничего, мы за вас теперь возьмемся. - И он ушел.
И только он ушел, в глубине монастыря опять грянула музыка... И послышался звонкий перестук копыт по булыжнику - черти били на площади массовую чечетку. Иван взялся за голову и пошел прочь.

***
Шел он по лесу, а его все преследовала, догоняла, стегала окаянная музыка, чертячий пляс. Шел Иван и плакал - так горько было на душе, так мерзко. Сел он на ту же поваленную лесину, на какой сидел прошлый раз. Сел и задумался. Сзади подошел Медведь и тоже присел.
- Ну, сходил? - спросил он.
- Сходил, - откликнулся Иван. - Лучше бы не ходил...
- Что? Не дали справку?
Иван только рукой махнул, не стал говорить - больно было говорить. Медведь прислушался к далекой музыке... И все понял без слов.
- Эти... - сказал он. - Все пляшут?
- Где пляшут-то? В монастыре пляшут-то!
- Ох, мать честная! - изумился Медведь. - Прошли?
- Прошли.
- Ну, все, - сказал Медведь обреченно, - надо уходить. Я так и знал, что пройдут.
Они помолчали.
- Слушай, - заговорил Медведь, - ты там ближе к городу... Какие условия в цирке?
- Вроде ничего... Я, правда, не шибко знаю, но так, слышно, ничего.
- Как насчет питания, интересно... Сколькиразовое?
- Шут его знает. Хочешь в цирк?
- Ну, а что делать-то? Хочешь не хочешь - пойдешь. Куда больше?
- Да... - вздохнул Иван. - Дела.
- Сильно безобразничают? - спросил Медведь, закуривая. - Эти-то?
- А что же... смотреть, что ли, будут!
- Это уж... не для того старались. Погарцуют теперь. Тьфу, в душу мать-то совсем!.. - Медведь закашлялся. Долго с хрипом кашлял. - Еще откажут вот... в цирке-то - собрался. Забракуют. Легкие как тряпки стали. Бывало, пробку вышибал - с оглоблю толщиной вылетала, а давеча за коровой погнался... кхо, кхо, кхох... с версту пробежал и язык высунул. А там небось тяжести надо подымать.
- Там надо на задних лапах ходить, - сказал Иван.
- Зачем? - не понял Медведь.
- Да что же ты, не знаешь, что ли? Тех и кормят, кто на задних лапах умеет. Любая собака знает...
- Да какой интерес-то?
- Это уж я не знаю.
Медведь задумался. Долго молчал.
- Ну и ну, - сказал.
- У тебя семья-то есть? - поинтересовался Иван.
- Где!.. - горько, с отчаянием воскликнул Михаило Иваныч. - Разогнал. Напился, начал буянить-то - они все разбежались. Где теперь, сам не знаю. - Он еще помолчал. И вдруг встал и рявкнул: - Ну, курва! Напьюсь водки, возьму оглоблю и пойду крушить монастырь!
- Зачем же монастырь-то?
- Они же там!
- Нет, Михаило Иваныч... не надо. Да ты и не попадешь туда.
Михаило Иваныч сел и трясущимися лапами стал закуривать.
- Ты не пьешь? - спросил.
- Нет.
- Зря, - зло сказал Михаило Иваныч.. - Легче становится. Хошь, научу?
- Нет, - решительно сказал Иван. - Я пробовал - она горькая.
- Кто?
- Водка-то.
Михаило Иваныч оглушительно захохотал... И хлопнул Ивана по плечу.
- Эх, дите ты, дите!.. Чистое дите, ей-богу. А то научу?
- Нет. - Иван поднялся с лесины. - Пойду: время осталось с гулькин нос. Прощай.
- Прощай, - сказал Медведь. И они разошлись в разные стороны.

***
И пришел Иван к избушке Бабы-Яги. И хотел уж было мимо протопать, как услышал - зовут:
- Иванушка, а Иванушка! Что ж мимо-то?
Оглянулся Иван - никого.
- Да здесь я, - опять голос, - в сортире!
Видит Иван - сортир, а на двери - замок пудовый. А голос-то - оттуда, из сортира.
- Кто там? - спросил Иван.
- Да я это, дочка Бабы-Яги... усатая-то, помнишь?
- Помню, как же. А чего ты там? Кто тебя?
- Выручи меня отсюда, Иванушка... Открой замок. На крылечке, под половиком, ключ, возьми его и открой. Потом расскажу все.
Иван нашел ключ, открыл замок. Усатая дочь Бабы-Яги выскочила из сортира и стала шипеть и плеваться.
- Вот как нынче с невестами-то!.. Ну, змей!.. Я тебе этого не прощу, я тебе устрою...
- Это Горыныч тебя туда законопатил?
- Горыныч… Тьфу, змей! Ладно, ладно... чердак в кубе, я тебе тоже придумаю гауптвахту, гад.
- За что он тебя? - спросил Иван.
- Спроси у него! Воспитывает. Полковника из себя изображает - на гауптвахту посадил. Слова лишнего не скажи! Дубина такая. - Дочка Бабы-Яги вдруг внимательно посмотрела на Ивана.
- Слушай, - сказала она, - хочешь стать моим любовником? А?
Иван оторопел поначалу, но невольно оглядел усатую невесту:
Усатая-то она усатая, но остальное-то все при ней, и даже больше - и грудь, и все такое. Да и усы-то... это ведь... что значит усы? Темная полоска на губе, какие это, в сущности, усы, это не усы, а так - признак.
- Я что-то не понял... - замялся Иван. - Как-то это до меня... не совсем... не того...
- Ванька, смотри! - раздался вдруг голос Ильи Муромца. - Смотри, Ванька!
- Начинается! - поморщился Иван. - Заванькал.
- Что начинается? - не поняла невеста; она не могла слышать голос Ильи: не положено. - Можно подумать, что тебе то и дело навяливаются в любовницы.
- Да нет, - сказал Иван, - зачем? Я в том смысле, что... значит, это... дело-то такое...
- Чего ты мямлишь-то? Вот мямлит стоит, вот крутит. Да так да, нет - нет, чего тут крутить-то? Я другого кого-нибудь позову.
- А Баба-Яга-то?
- Она в гости улетела. А Горыныч на войне.
- Пошли, - решился Иван. - У меня полчаса есть еще. Побалуемся.
Вошли они в избушку... Иван скинул лапоточки и вольготно прилег пока на кровать.
- Устал, - сказал он. - Ох, и устал же! Где только не был! И какого я только сраму не повидал и не натерпелся...
- Это тебе не на печке сидеть. Что лучше: салат или яишенку?
- Давай чего-нибудь на скорую руку... Время-то - к свету.
- Успеешь. Лучше мы яишенку, с дороги-то - посытней. - Дочь Бабы-Яги развела на шестке огонек под таганком, поставила сковородку.
- Пусть пока разогревается... Ну-ка, поцелуй меня - как ты умеешь? - И дочь Бабы-Яги навалилась на Ивана и стала баловаться и резвиться.
- О - о, да ты не умеешь ничего! А лапти снял!
- Кто не умеет? - взвился Иван соколом. - Я не умею? Да я тут счас так размахнусь, что ты... Держи руку! Руку держи! Да мою руку-то, мою, держи, чтоб не тряслась. Есть? Держи другую, другую держи!.. Держишь?
- Держу? Ну?..
- Отпускай-ай, - заорал Иван.
- Погоди, сковородка перекалилась, наверно, - сказала дочь Бабы-Яги.
- Ты смотри, какой ты! А ребеночка сделаешь мне?
- Чего же не сделать? - вовсю раздухарился Иван. - Хоть двух. А сумеешь ты с ним, с ребеночком-то? С имя ведь возни да возни... знаешь сколько!
- Я уже пеленать умею, - похвасталась дочь Бабы-Яги. - Хошь, покажу? Счас яишенку поставлю... и покажу.
Иван засмеялся:
- Ну, ну...
- Счас увидишь. - Дочь Бабы-Яги поставила на огонь яичницу и подошла к Ивану.
- Ложись.
- Зачем я-то?
- Я тебя спеленаю. Ложись.
Иван лег... И дочь Бабы-Яга стала пеленать его в простыни.
- Холёсенький мой, - приговаривала она, - маленький мой... Сынуленька мой. Ну-ка, улыбнись мамочке. Ну-ка, как мы умеем улыбаться? Ну-ка?..
- У-а-а, у-а-а, - поплакал Иван. - Жратеньки хочу-у, жратеньки хочу-у!..
Дочь Бабы-Яги засмеялась:
- А-а, жратеньки захотели? Жратеньки захотел наш сынуленька... Ну, вот... мы и спеленали нашего маленького. Счас мы ему жратеньки дадим... все дадим. Ну-ка, улыбнись мамочке.
Иван улыбнулся "мамочке".
- Во-от... - Дочь Бабы-Яги опять пошла в куть. Когда она ушла, в окно, с улицы, прямо над кроватью, просунулись три головы Горыныча. И замерли, глядя на спелёнатого Ивана... И долго молчали. Иван даже зажмурился от жути.
- Утютюсеньки, - ласково сказал Горыныч. - Маленький... Что же ты папе не улыбаешься? Мамочке улыбаешься, а папе не хочешь. Ну-ка, улыбнись. Ну-ка?
- Мне не смешно, - скачал Иван.
- А-а, мы, наверно, того?.. Да, маленький?
- По-моему, да, - признался Иван.
- Мамочка! - позвал Горыныч. - Иди, сыночек обкакался.
Дочь Бабы-Яги уронила на пол сковородку с яишенкой... Остолбенела. Молчала.
- Ну, что же вы? Чего же не радуетесь? Папочка пришел, а вы грустные. - Горыныч улыбался всеми тремя головами. - Не любите папочку? Не любят, наверно, папочку, не любят... Презирают. Тогда папочка будет вас жратеньки. Хавать вас будет папочка... С косточками! - Горыныч перестал улыбаться. - С усами! С какашками! Страсти разыгрались?! - загремел он хором. - Похоть свою чесать вздумали?! Игры затеяли?! Представления?.. Я проглочу весь этот балаган за один раз!
- Горыныч, - почти безнадежно сказал Иван, - а ведь у меня при себе печать... Я заместо справки целую печать добыл. Эт-то ведь... того... штука! Так что ты не ори тут. Не ори! - Иван от страха, что ли, - стал вдруг набирать высоту и крепость в голосе. - Чего ты разорался? Делать нечего? Схавает он... Он, видите ли, жратеньки нас будет! Вон она, печать-то, глянь! Вон, в штанах. Глянь, если не веришь! Припечатаю на три лба, будешь тогда...
Тут Горыныч усмехнулся и изрыгнул из одной головы огонь, опалил Ивана. Иван смолк... Только еще сказал тихо:
- Не балуйся с огнем. Шуточки у дурака.
Дочь Бабы-Яги упала перед Горынычем на колени.
- Возлюбленный мой, - заговорила она, - только пойми меня правильно: я же тебе его на завтрак приготовила. Хотела сюрприз сделать. Думаю: прилетит Горыныч, а у меня для него что-то есть вкусненькое... тепленькое, в простынках.
- Вот твари-то! - изумился Иван. - Сожрут и скажут: так надо, так задумано. Во, парочка собралась! Тьфу!.. Жри, прорва! Жри, не тяни время! Проклинаю вас!
И только Горыныч изготовился хамкнуть Ивана, только открыл свои пасти, в избушку вихрем влетел донской Атаман из библиотеки.
- Доигрался, сукин сын?! - закричал он на Ивана. - Допрыгался?! Спеленали!
Горыныч весь встрепенулся, вскинул головы...
- Эт-то что еще такое? - зашипел он.
- Пошли на полянку, - сказал ему Атаман, вынимая свою неразлучную сабельку. - Там будет способней биться. - Он опять посмотрел на Ивана... Укоризненно сморщился.
- Прямо подарок в кулечке. Как же ты так?
- Оплошал, Атаман.. - Ивану совестно было глядеть на донца. - Маху дал.. Выручи, ради Христа.
- Не горюй, - молвил казак. - Не таким оглоедам кровя пускали, а этому-то... Я ему враз их смахну, все три. Пошли. Как тебя? Горыныч? Пошли, цапнемся. Ну и уродина!.
- Какой у меня завтрак сегодня! - воскликнул Горыныч. - Из трех блюд. Пошли.
И они пошли биться.
Скоро послышались с полянки тяжелые удары и невнятные возгласы. Битва была жестокая. Земля дрожала. Иван и дочь Бабы-Яги ждали.
- А чего это он про три блюда сказал? - спросила дочь Бабы-Яги, - Он что, не поверил мне?
Иван молчал. Слушал звуки битвы.
- Не поверил, - решила дочь Бабы-Яги. - Тогда он и меня сожрет: я как десерт пойду.
Иван молчал. Женщина тоже некоторое время молчала.
- А казак-то!.. - льстиво воскликнула она. - Храбрый какой. Как думаешь, кто одолеет?
Иван молчал.
- Я за казака, - продолжала женщина. - А ты за кого?
- О-о, - застонал Иван. - Помру. От разрыва сердца.
- Что, плохо? - участливо спросила женщина. - Давай я распеленаю тебя. - И она подошла было, чтобы распеленать Ивана, но остановилась и задумалась. - Нет, подождем пока... Черт их знает, как там у них? Подождем.
- Убей меня! - взмолился Иван. - Приткни ножом... Не вынесу я этой муки.
- Подождем, подождем, - трезво молвила женщина. - Не будем пороть горячку. Тут важно не ошибиться.
В это время на поляне сделалось тихо. Иван и дочь Бабы-Яги замерли в ожидании... Вошел, пошатываясь, Атаман.
- Здоровый бугай, - сказал он. - Насилу одолел. А где эта... А-а, вот она, краля! Ну, чего будем делать? Вслед за дружком отправить тебя, гадину?
- Тю, тю, тю, - замахала руками дочь Бабы-Яги. - О, мне эти казаки! Сразу на горло брать. Ты хоть узнай сперва, что тут было-то!
- А то я не знаю вас! - Атаман распеленал Ивана и опять повернулся к женщине: - Что же тут было?
- Да ведь он чуть не изнасиловал меня! Такой охальник, такой охальник!.. Заласкаю, говорит, тебя до умопомрачения... И приплод, мол, оставлю: назло Горынычу. Такой боевитый, такой боевитый - так и обжигает!.. - И дочь Бабы-Яги нескромно захихикала. - Прямо огонек!
Атаман удивленно посмотрел на Ивана.
- Иван...
- Слушай ее больше! - воскликнул Иван горько. - И правда бы, убить тебя, да греха на душу брать неохота - и так уж там... невпроворот всякого. Хоть счас бы не крутилась!
- Но какой он ни боевитый, - продолжала женщина, словно не слыша Ивана, - а все же боевитее тебя, казак, я мужчин не встречала.
- А что, тебе так глянутся боевитые? - игриво спросил Атаман. И поправил ус.
- Брось! - сказал Иван. - Пропадем. Не слушай ее, змею.
- Да ну, зачем пропадать... Мы ее в плен возьмем.
- Пойдем, Атаман: у нас времени вовсе нету. Вот-вот петухи грянут.
- Ты иди, - велел Атаман, - а я тебя догоню. Мы тут маленько...
- Нет, - твердо сказал Иван. - С места без тебя не тронусь. Что нам Илья скажет?
- Мх-х, - огорчился казак. - Ну, ладно. Ладно... Не будем огорчать Муромца. До другого разочка, краля! Ишь ты, усатая. Ох, схлестнемся мы с тобой когда-нибудь... усы на усы! - Атаман громко засмеялся. - Пошли, Ивашка. Скажи спасибо Илье - он беду-то почуял. А ведь он остерегал тебя, чего не послухал?
- Да вот.. вишь, мы какие боевитые... Не послухал.
Иван с Атаманом ушли. А дочка Бабы-Яги долго сидела на лавочке, думала.
- Ну, и кто же я теперь? - спросила она сама себя. И сама же себе ответила:
- Вдова не вдова и не мужняя жена. Надо кого-нибудь искать.

***
В библиотеке Ивана и донца встретили шумно и радостно.
- Слава богу, живы-здоровы.
- Ну, Иван, напужал ты нас! Вот как напужал!..
- Ванюша! - позвала Бедная Лиза. - А, Ванюша!
- Погоди, девка, не егози, - остановил ее Илья, - дай сперва дело узнать: как сходил-то, Ванька? Добыл справку?
- Целую печать добыл - вот она. - И Иван отдал печать.
Печать долго с удивлением разглядывали, крутили так, этак... Передавали друг другу. Последним, к кому она попала, был Илья; он тоже долго вертел в огромных пальцах печать... Потом спросил всех:
- Ну, так... А чего с ней делать?
Этого никто не знал.
- И зачем было посылать человека в такую даль? - еще спросил Илья.
И этого тоже теперь никто не знал. Только Бедная Лиза, передовая Бедная Лиза, хотела выскочить с ответом:
- Как это ты говоришь, дядя Илья...
- Как я говорю? - жестко перебил ее Муромец. - Я говорю: зачем надо было посылать человека в такую даль? Вот - печать... Что дальше?
Этого и Бедная Лиза не знала.
- Садись, Ванька, на место и сиди, - велел Илья. - А то скоро петухи грянут.
- Нам бы не сидеть, Илья! - вдруг чего-то вскипел Иван. - Не рассиживаться бы нам!..
- А чего же? - удивился Илья. - Ну, спляши тогда. Чего взвился-то? - Илья усмехнулся и внимательно посмотрел на Ивана.
- Эка... какой пришел.
- Какой? - все не унимался Иван. - Такой и пришел - кругом виноватый. Посиди тут!..
- Вот и посиди и подумай, - спокойно молвил Илья.
- А пошли на Волгу! - вскинулся и другой путешественник, Атаман. Он сгреб с головы шапку и хлопнул ее об пол. - Чего сидеть?! Сарынь!..
Но не успел он крикнуть свою "сарынь", раздался трубный глас петуха: то ударили третьи. Все вскочили на свои полки и замерли.
- Шапка-то! - вскрикнул Атаман. - Шапку оставил на полу.
- Тихо! - приказал Илья. - Не трогаться! Потом подберем... Счас нельзя.
Маша, уборщица. Вошла и стала убираться.
- Шапка какая-то... - увидела она. И подняла шапку. - Что за шапка?! Чудная какая-то. - Она посмотрела на полки с книгами. - Чья же это?
Персонажи сидели тихо, не двигались... И Атаман сидел тихо, никак не показал, что это его шапка. Тетя Маша положила шапку на стол и продолжала убираться. Тут и сказке нашей конец.
Будет, может быть, другая ночь... Может быть, тут что-то еще произойдет... Но это будет уже другая сказка. А этой - конец.

следующая - сказки других авторов

 

 

   
 
     
     
     

 

главная страница

содержание

следующая - сказки других авторов

Рейтинг@Mail.ru